Аксиология культурного пространства-времени (в границах постсоветского культурного пространства)

Дата: 27.09.2011 г. Автор: Вешнинский Юрий Григорьевич
]]>Печать]]> E-mail
(0 Голосов)

«Аксиологически-пространственное измерение» общественного мнения, т.е. суждения представителей различных социокультурных групп о сравнительной эстетической привлекательности (или непривлекательности) для них как относительно крупных фрагментов-топосов аксиологически поляризованного постсоветского культурного пространства, так и отдельных точечных объектов, расположенных на территории этих фрагментов-топосов, представляется перспективным в решении многих важных социально-психологических, культурологических, исторических, юридических, политических проблем современного общества. Это аксиологически-пространственное измерение имеет как синхронические, так и диахронические аспекты.

Положения-гипотезы об аксиологической дифференцированности и поляризованности культурного пространства и о неравномерности распределения эстетических переживаний внутри его высказывались в научной литературе ещё в 1970-х гг. Например, А.С.Ахиезер и П.М.Ильин в 1975 г. писали о том, что «вся территория видится людьми как своеобразное поляризованное культурное поле с фокусами притяжения и отталкивания» [2. С. 87], что «дальнейшее изучение системы показателей социальных оценок территории позволит перейти к составлению специальных оценочных карт» [Там же. С. 91], а Ю.М.Лотман – о том, что «иерархия культурной значимости различных пространств дополняется иерархией степеней их ценности (зависящей от внутренней структуры данного типа культуры); так, выделяются пространства, предназначенные для государственно-политической деятельности, частной жизни и пр. Эстетические переживания также отнюдь не равномерно распределяются внутри культурного пространства» [15. С. 49].

Таким образом, в качестве предметной области исследования выступает та весьма важная сторона городской и региональной структуры, которая может быть названа «массово-субъективной» (выражение Ю.А.Левады), своего рода «современная городская и региональная мифология», мысленные карты, существующие в представлениях людей, с фокусами притяжения и отталкивания. Речь идёт о системе оценок и сравнительных предпочтений определённых (прежде всего, эстетических) качеств городского и регионального культурного пространственно-временного континуума, которая складывается и действует в общественном мнении различных групп населения.

Наряду с несомненными компонентами объективированных оценок здесь присутствуют и легко заметные социально-психологические, социокультурно-стереотипные, фольклорно-мифологические компоненты, неразрывно связанные с бытующими в общественном мнении имиджами и аурами различных территорий и мест.

Поскольку имидж любого объекта складывается из той или иной комбинации присущих или неприсущих ему в общественном мнении ценностей, возникает необходимость в создании достаточно подробной типологии ценностей. Автором создана оригинальная типология ценностей, причём каждый из предложенных им типов ценностей имеет очевидный пространственный аспект или «срез». По мнению автора могут быть выделены 13 типов ценностей, которые, при всей своей взаимосвязанности, могут быть с достаточной степенью условности подразделены на:

1) государственно-политические, военно-силовые, гражданско-правовые ценности (сила, безопасность, справедливость, законность и т.д.);

2) исторические ценности (всё то, что олицетворяет и символизирует «связь времён», культурную и историческую память, преемственность традиций, место человека, той или иной социальной общности в ряду поколений и т.д.);

3) «коммунитарные» ценности (ценности саморастворения в коллективе или общине);

4) «натуральные», или природные, ценности, связываемые обычно с экологией (чистый воздух, чистая вода, здоровье и долголетие населения и т.д.);

5) научно-когнитивные ценности (знания и образовательно-квалификационное «качество населения», а также инфраструктура получения, хранения и распространения знаний: системы образования, библиотеки, базы данных, СМИ, Интернет и т.д.);

6) персоналистские ценности (ценности личностной самореализации);

7) религиозно-конфессиональные ценности (религиозно-конфессиональные этические нормы, символы, священные тексты, обряды, а также храмы, предметы, связанные с культом, богослужебная музыка, богослужебное пение, религиозная живопись и т.д.);

8) социально-стратификационные ценности (в оппозициях: «аристократизм» – «народность», или, в ином контексте, «аристократизм» – «мещанство», «элитарность» – «массовость», «интеллигентность» – «хамство», «буржуазное» – «пролетарское», или, самое нам родное, «начальство» – «подчинённые» и т.д.);

9) художественно-эстетические ценности как таковые;

10) ценности урбанистических локально-территориальных сообществ («душа Петербурга», «дух Арбата» и т.д.);

11) экономические ценности (хозяйственные навыки, а также предметно-вещная среда, сырьевые ресурсы, золотой запас и т.д.), т.е. наследие как богатство в буквальном, узком смысле слова);

12) этические ценности как таковые;

13) этнические ценности (язык, фольклор, обычаи, доминирующие формы ментальности, приписываемые этносам общественным мнением свойства («французский шарм», «немецкая аккуратность», «русская широта» и т.д.).

Хочется сразу оговориться, что приведённая типология ценностей не рассматривается как исчерпывающая. Это именно опыт типологии, который предложен автором как допускающий дополнения и уточнения и как приглашающий к соответствующей дискуссии.

Художественно-эстетические ценности по самой природе своей как бы «надстраиваются» над ценностями более «утилитарного» характера, аккумулируя в себе в неявном виде почти весь остальной мир ценностей, играя по отношению к нему интегрирующую и результирующую роль. Особенно это характерно для обладающей исключительно мощной и долговечной инерцией синкретизма культуры России в которой опирающиеся прежде на эмоционально-аффективную сферу художественно-эстетические ценности всегда играли роль системообразующего «ядра» или «стержня» (см., в частности, [3]), не имея на протяжении большей части страны достаточно сильных и укоренённых в её культуре «сдержек» и «противовесов» в виде опирающихся прежде всего на рациональную сферу и с большим запозданием по отношению к Западной и Центральной Европе начавшим укореняться в культуре России научно-когнитивных и, в особенности, гражданско-правовых ценностей.

Приступая к изложению методики проводившихся автором в 1978-2001 гг. анкетных опросов 1 553 респондентов (преимущественно москвичей)¹, следует указать, что им задавали вопросы о самых красивых и самых некрасивых городах, жилых районах, зданиях и архитектурных ансамблях на территории бывшего СССР.

Каждому упоминанию того или иного города (жилого района, здания, архитектурного ансамбля) в позитивном контексте (т.е. в качестве красивого) присваивался коэффициент «+1». Каждому упоминанию того или иного города (жилого района, здания, архитектурного ансамбля) в негативном контексте (т.е. в качестве некрасивого) присваивался коэффициент «-1». Затем выводились среднеарифметические баллы сначала по каждому городу, затем по каждому региону путём суммирования среднеарифметических баллов расположенных на их территориях городов (жилых районов, зданий, архитектурных ансамблей и т.д.), а затем и по каждой стране, результатом чего явились рейтинговые таблицы-шкалы и выполненные на их основе оценочные карты.

Художественно-эстетические «симпатии» и «антипатии» россиян вообще и опрошенных автором респондентов в частности по отношению к основным историко-культурным регионам современного мира (при всей относительной автономности художественно-эстетических ценностей) связаны со всей совокупностью историко- и культурно-региональной, этнолингвистической, религиозно-конфессиональной и художественно-культурной самоидентификацией в глобальном контексте. Эта самоидентификация с наибольшей наглядностью проявляется в симпатиях или антипатиях к тем или иным характерным типам архитектурно-пространственной и, более широко, городской социокультурной среды, к тем или иным средовым эталонам (и антиэталонам!), облик которых в максимальной степени символизирует в общественном мнении их принадлежность к тому или иному историко-культурному региону, к той или иной эпохе в его истории, определённый тип культурного пространства.

Таблицы и карты свидетельствуют о высокой корреляции между распределением в постсоветском культурном пространстве художественно-эстетических и «натуральных» ценностей (высоко оценивается эстетическая привлекательность урбанистически-средовых образцов, расположенных в курортных регионах, и очень низко – расположенных в регионах сосредоточения экологически «грязной» промышленности).

Кроме того, таблицы и карты наглядно подтверждают убеждение автора в том, что художественно-эстетическая культура россиян (по крайней мере, в городах и, в особенности, в крупнейших культурных центрах) носит сегодня, если так можно выразиться, «необратимо европейский» (и даже европоцентрический) характер. Тот достаточно очевидный факт, что современная российская хозяйственная, политическая или, допустим, правовая культура имеют, мягко выражаясь, несколько менее европейский характер, этому, по мнению автора, не противоречит в силу относительной автономности художественно-эстетической культуры. Можно, по-видимому, даже утверждать, что именно художественно-эстетическая культура России представляла и представляет собой своего рода «пуповину», которая связывала и связывает культуру России в целом и с миром Античности, или, если выражаться несколько старомодно, классической древности (прежде всего, через Византию; см., в частности, [3; 12; 20]), и с миром сформировавшейся на культурном фундаменте Античности средневековой, новой и новейшей западно-европейской (и вообще западной) культуры (см.: [12; 13]). Излагая ту же мысль иными словами, можно сказать, что художественно-эстетическая культура России представляет собой самое первое и до сих пор самое широкое «окно в Европу», которое было «прорублено» Россией и её культурой в целом.

Европоцентрический характер, в частности, урбанистически-средовых симпатий современных российских (особенно столичных) горожан, эмпирическим выражением которого является, с одной стороны, их наиболее высокая эстетическая оценка урбанистически-средовых эталонов, обладающих наиболее ярко выраженным «западным» обликом и расположенных прежде всего по северо-западному азимуту постсоветского культурного пространства (в первую очередь это относится к Санкт-Петербургу с ожерельем его пригородных дворцово-парковых ансамблей и к городам стран Балтии с их готическими и барочными силуэтами и черепичными крышами: Таллину, Риге, Вильнюсу и т. д.), а, с другой стороны, их достаточно прохладное отношение к «восточному колориту» в его урбанистически-средовом выражении (в частности, ко всему юго-восточному азимуту постсоветского культурного пространства) свидетельствует об идентификации россиян в этой сфере именно с миром западной, европейской культуры.

Характеризуя аксиологию культурного пространства Москвы, с которого автор начинал свои исследования, следует, прежде всего, упомянуть об эмпирически обнаруженной автором «кривизне» московского социального пространства и о введённом автором понятии социально-психологического центра (СПЦ) города, т.е. той территории, которую считают центром сами горожане. Конфигурация СПЦ Москвы имеет асимметрические смещения по отношению к историческому (геометрическому) её центру (см. подробнее: [4]).

Второй существенный вывод в «московской» части исследования заключался в том, что Москва, подобно Лондону с его Вест-эндом и Ист-эндом, делится на престижный запад и непрестижный восток (см. подробнее: [6; 7]). Разделение Москвы на высокостатусный запад и низкостатусный восток в значительной степени распространяется и на Подмосковье. Последнее, согласно результатам проведённых автором опросов, довольно чётко разделяется, с одной стороны, на эстетически привлекательное, элитарно-рекреационное верхнее Подмосковье, зримыми символами которого могут служить Архангельское, Звенигород, Новый Иерусалим, Иосифо-Волоколамский монастырь и, конечно, Сергиев Посад, а с другой стороны, на эстетически непривлекательное, промышленное, «простонародно-слободское» нижнее Подмосковье, зримыми символами которого могут служить Ногинск, Подольск, Орехово-Зуево, Мытищи, Электросталь и т.д. Тут тоже сами собой напрашиваются развивающие «лондонскую тему» аналогии с верхней Темзой (Виндзор, Оксфорд, Хэмтон-корт и т.д.) и традиционно известной по литературе нижней Темзой (доки, причалы, склады, заводские цеха и т.д.).

Что касается аксиологии культурного пространства Санкт-Петербурга (Ленинграда), то она, в связи с тем, что подавляющая часть анкетных опросов проводилась автором в Москве, носит более идеализированно-туристический характер, чем культурное пространство самой Москвы, воспринимаемое респондентами повседневно-буднично и буквально «кожей». В соответствии с обнаруженной автором закономерностью: ближняя оценка всегда жёстче дальней, Санкт-Петербург (Ленинград) (при определённой аксиологической дифференцированности его культурного пространства) воспринимается респондентами из других городов прежде всего как город-музей, как некий идеальный, универсальный и недосягаемый урбанистически-средовой эталон, своего рода «незаходящее солнце российского градостроительства». В этой части исследования наиболее заметно восприятие респондентами Сант-Петербурга не столько как реального, повседневно-буднично воспринимаемого города, сколько как культурного образа-символа. Не исключено, что одной из причин такого восприятия является стремительное разрушение в последние годы исторической городской среды Москвы. И не случайно по рейтингу эстетической привлекательности Санкт-Петербург опережает Москву с более чем двукратным отрывом.

Но Петербург воспринимается респондентами, по-видимому, не только как средоточие художественно-эстетических ценностей. В не меньшей степени он воспринимается и как место, которое во всём своём облике сохранило то, что так стремительно утрачивает Москва: непосредственно визуально ощутимую связь с историческими ценностями. С этим связано и ощущение соприкосновения с уникальной ценностью «питерского» локально-территориального урбанистического сообщества, того, которое Н.П.Анциферов называл «душой Петербурга» (см.: [1]).

Но и это еще не всё. Этот «непостижимый город» исторически приобрёл репутацию, пожалуй, главного во всей истории России средоточия персоналистских ценностей. Как писал В.Н.Топоров, Петербург «...то место, где национальное самосознание и самопознание достигло того предела, за которым открываются новые горизонты жизни, где русская культура справляла лучшие из своих триумфов, так же необратимо изменившие русского человека» [18. C. 6].

Особенно следует отметить высокую сопротивляемость лучших «питерских» носителей персоналистских ценностей по отношению к административно-бюрократическому духовному растлению.

Необходимо отметить ещё и то, что на протяжении почти двух дореволюционных столетий (особенно в конце ХIХ–ХХ вв.) именно через Петербург в русскую культуру проникали с Запада (порой преодолевая серьёзное сопротивление нашей «самобытной почвы») гражданско-правовые ценности.

Ну и, наконец, в культурной памяти россиян прочно сохраняется образ Петербурга, как более чем двухсотлетней вершины социально-стратификационной пирамиды России. При этом все, кто проходил русскую художественную литературу в школе или хотя бы смотрел удачные экранизации наших классиков, хорошо помнят ту ауру рафинированной светской воспитанности и европейской образованности, которая была так характерна для жизни социальных верхов России петербургской эпохи её истории. Невольно вспоминаются известные слова Михаила Жванецкого о больших трудностях, возникавших перед советскими кинематографистами при съёмках фильмов из дореволюционной жизни: «Дикость и хамство в Сибири – идёт, а образованность в Петербурге – не идёт».

За пределами Москвы и Санкт-Петербурга в России наибольшей эстетической привлекательностью для респондентов обладают урбанистически-средовые образцы двух крупных регионов: во-первых, созвездия древних городов и храмов Золотого кольца, включающего в себя Ярославскую и Владимирскую области и символизирующего древнерусскую (в особенности Владимиро-Суздальскую) культурную традицию, и, во-вторых, Северо-Запада России, включающего в себя Ленинградскую область (с ожерельем дворцово-парковых ансамблей: Петергофом, Царским Селом, Павловском и т.д., являющихся в известном смысле продолжением Санкт-Петербурга), а также Новгородская и Псковская области с их столицами древнерусских вечевых республик: Великим Новгородом и Псковом.

Завершая изложение результатов исследований, связанных с Северо-Западом России, стоит отметить, что в анкетах, заполненных главным образом москвичами, совершенно отсутствуют города, расположенные ещё дальше от Москвы по этому азимуту, такие, например, как Выборг или Сестрорецк. Можно сказать, что если смотреть из Москвы на Северо-Запад, то «блистательный Санкт-Петербург» как бы «заслоняет» своей громадой и Выборг, и, тем более, Сестрорецк. Можно не сомневаться в том, что в результатах опросов экспертов, начатых автором в 2000 г., среди которых были и питерцы, хотя бы Выборг появится.

Анализируя «белую» двадцатку российских городов и малых поселений, можно отметить существенную близость в оценках респондентов художественно-эстетических ценностей с историческими и религиозно-конфессиональными. Достаточно лишь перечислить такие названия, как Владимир, Суздаль, Великий Новгород, Ярославль, Сергиев Посад, Кострома, Ростов Великий, Псков, Нижний Новгород, Кижи, Переславль-Залесский, Соловки, Печоры и Вологда.

В то же время при анализе «чёрной» двадцатки российских городов бросается в глаза её «индустриально-советский» колорит. Для этого списка характерны города промышленного Урала (Челябинская и Свердловская области), Сибири и Заполярья. Следует отметить, что «чёрная» часть шкалы, как пылесос, «всасывает» оценки не столько архитектурно-художественные, сколько связанные с экстремальными климатическими условиями и с социальным негативом: плохой экологией, криминогенностью, этническими фобиями и т.д.

Необходимо отметить, что сразу даже не за Уралом, а за Волгой, находится территория визуального (и ещё более социокультурного) дискомфорта. И вообще, складывается впечатление, что если средняя и северо-западная Россия воспринимается (если пользоваться известными скандинавскими мифологическими аналогиями) как своего рода Мидгард, культивированная часть мирового пространства, то от Волги до Тихого океана, по мнению респондентов, простираются «недоосвоенные» территории, своего рода Утгард, мир враждебных людям чудовищ и великанов (см.: [15]). И не подобием ли Утгарда представляется москвичам промышленный восток Московской области? Не потому ли эта территория так отрицательно ими оценивается?

Бросается в глаза, в частности, очень заметная поляризованность оценок урбанистически-средовых образцов Севера и Юга европейской части России. Как уже отмечалось И.Г.Яковенко (см.: [21. C. 262]), внутри вроде бы единого русского народа существуют две достаточно различные народности: северно-русская и южно-русская. При этом, как отмечалось тем же автором, «проблема двух субэтносов русского народа не осознаётся и не вербализируется в собственном качестве. Возникает ощущение, что эта проблема табуирована, спрятана в подсознании культуры. Между тем наличие качественно разнородных Севера и Юга России - реальность» [там же. С. 270]. По мнению этого автора, суть исторического конфликта между северным и южным этнокультурными типами заключается в приверженности «лесного», «московско-петербургского» Севера модели регулярного государства, а «степного», «казачьего» Юга – гораздо более архаической модели раннегосударственного или предгосударственного существования, воплощением которой в течение веков (и в последний раз в полном объёме уже в первой четверти ХХ в., в годы Гражданской войны) был такой политический институт военной демократии, как Войсковой круг, возрождение которого, по мнению И.Г.Яковенко, идёт сейчас на наших глазах [там же. С. 266]. По его же мнению, в северно-русском массовом сознании «живёт восходящая едва ли не к Смутному времени установка: представление о Юге как о другом, не вполне освоенном и опасном пространстве» [там же. С. 263].

Согласно полученным автором результатам опросов, степень эстетического отталкивания респондентов (как уже отмечалось выше, преимущественно москвичей) от южно-русских урбанистически-средовых образцов (Ростов-на-Дону, Краснодар и т. д.) представляется совершенно иррациональной и ничем не мотивированной, если не воспользоваться для её объяснения концепцией И.Г.Яковенко.

Переходя к оценкам постсоветского культурного пространства за пределами Российской Федерации, следует отметить твёрдое убеждение автора в том, что относительно единое в прошлом пространство бывшего СССР (унаследовавшее совпадавшее с ним по многим азимутам пространство Российской империи), перестав быть политико-юридической реальностью, остаётся (и долго ещё будет оставаться) для многих его жителей (в особенности, для россиян и едва ли не в первую очередь для москвичей) реальностью социально-психологической и культурной в качестве относительно единого постсоветского культурного пространства.

Высокая оценка респондентами урбанистически-средовых образцов нынешних стран Балтии (о которой уже говорилось выше) опирается не только на художественно-эстетические ценности. Большую роль, по мнению автора, тут играет широко распространённое убеждение в большем перевесе персоналистских ценностей над коммунитарными, свойственном культуре стран Балтии. Столь же широко распространено убеждение в большей по сравнению с Россией укоренённости в культуре стран Балтии гражданско-правовых ценностей. Их зримыми символами остаются старинные здания ратуш. Вообще же высокий уровень сохранности исторических центров старинных городов стран Балтии свидетельствует о высокой роли в их культуре исторических ценностей.

Не остались незамеченными респондентами и более высокий, по сравнению с Россией, уровень материального благосостояния в этих странах, и большее внимание их общественности к вопросам экологии. Свидетельством уважения к этическим ценностям в странах Балтии считается то, что принято называть (может быть не совсем точно) протестантской трудовой этикой. Что касается научно-когнитивных ценностей, то достаточно напомнить о высоком уровне школьного образования в странах Балтии и, например, о традиционно высокой научной репутации Тартуского (в прошлом Дерптского) университета в Эстонии.

Говоря об оценках урбанистически-средовых образцов Украины, следует отметить, что знакомство респондентов с территорией Украины, возможно, более широкое по сравнению со знакомством с собственной российской территорией (по крайней мере, её азиатской частью). Как и следовало ожидать, с очень большим отрывом от других украинских городов (с почти семикратным отрывом от Львова, занимающего вторую позицию в эстетическом рейтинге) лидирует Киев, вокруг самого названия которого в русской культурной памяти сложилась мощнейшая мифологическая аура. Кстати, по своему эстетическому рейтингу Киев опережает и Москву (рейтинг Киева + 354, а Москвы + 338). И, видимо, не случайно на вопросы о самых красивых и самых некрасивых жилых районах, зданиях и архитектурных ансамблях респонденты называли довольно много объектов в Киеве и ни одного (!) во Львове. Для россиян, несмотря на языковое родство, по своему ярко выраженному «католическому», «польско-австрийскому» облику и силуэту он остался образцом «западной экзотики». То же самое можно сказать и о факторах привлекательности урбанистически-средовых образцов других областей Западной Украины (Закарпатской, Черновицкой, Тернопольской и Ивано-Франковской), на оценках которых вообще лежит весьма заметный «курортно-туристический» отпечаток.

В ещё большей степени это проявляется в очень подробных и детальных оценках архитектурно-пространственной среды Южного Крыма. Северный, степной Крым, перегруженный в последние десятилетия экологически «грязной» промышленностью и получивший у географов горько-ироническое название «Крымбасс», оценивается совсем иначе.

Следует отметить, что почти все эстетически непривлекательные регионы образуют компактное пятно на «шахтёрско-металлургическом» Юго-Востоке Украины, которое, по убыванию отрицательного качества, образуют Запорожская, Донецкая, Луганская и Днепропетровская области. На эти области приходится и большая часть городов из «чёрной» двадцатки украинских городов (см. подробнее: [8]).

Особенно бросается в глаза неожиданное по своей яркой выраженности сближение в оценках респондентов художественно-эстетических ценностей с религиозно-конфессиональными при взгляде на оценочную карту культурного пространства бывшего советского Закавказья (или, как теперь принято политкорректно выражаться, Южного Кавказа). Наиболее эстетически привлекательными для российских (в основном московских) респондентов оказались урбанистически-средовые образцы православной Грузии (без официально упразднённых, а реально ставших почти суверенными государствами автономий), существенно менее эстетически привлекательны урбанистически-средовые образцы христианской, но неправославной Армении и поликонфессиональной Абхазии (тут, правда, могли сказаться и последствия войны и блокады, особенно заметные в традиционно курортной Абхазии), и, наконец, явно эстетически непривлекательными оказались урбанистически-средовые образцы мусульманских Азербайджана (без Нагорного Карабаха, официально утратившего свою автономию в рамках Азербайджана, а реально полностью от Азербайджана отделившегося, по которому так же, как и по Южной Осетии, нет данных) и даже Аджарии (Батуми). Налицо, по мнению автора, явный межцивилизационный разлом вполне в хантингтоновском смысле (см.: [19]). Следует особо оговорить, что все результаты опросов, в том числе и относящихся к 2001 г., были получены автором до событий 11 сентября 2001 г.

Необходимо отметить, что с миром ислама у людей, идентифицирующих себя с европейско-христианской культурой (а это относится к подавляющему большинству респондентов), ассоциируется устойчивый перевес коммунитарных ценностей над персоналистскими, главным средоточием которых в современной России являются крупнейшие столичные мегаполисы: Москва и Санкт-Петербург. Кроме того, с исламом ассоциируется ещё большее, чем в русской культуре, отставание в укоренении гражданско-правовых ценностей и ещё большее пренебрежение к экологии.

Переходя к изложению главного результата, относящегося к оценкам урбанистически-средовых образцов Казахстана и государств Средней (или Центральной) Азии, следует отметить: материалы исследования свидетельствуют также и о том, что довольно модное сегодня в определённых политико-идеологических кругах евразийство, если оценивать его через призму столь значимых и даже стержневых в культуре России художественно-эстетических ценностей, представляет собой скорее отвлечённую кабинетную доктрину (если не сказать фантазию), нежели массовидное явление в современной (подчеркнём) российской (особенно столичной) культуре, имеющее сколько-нибудь серьёзную опору в общественном мнении (см., в частности: [10; 11; 16]).

Впрочем, результаты совсем других опросов, посвящённых автором изучению сравнительных оценок москвичами привлекательности (непривлекательности) московских вокзалов, наводят на такие же выводы, хотя, конечно, и опосредованные. Самыми привлекательными для респондентов оказались вокзалы, ведущие на обольстительный Запад: Белорусский, Ленинградский, Рижский. Самым непривлекательным оказался Казанский вокзал, ведущий на Восток и ассоциирующийся с негативными представлениями о более низком уровне культуры, бедности и т. д. (см.: [5]).

Если в пространственном (синхроническом) аспекте можно говорить о «необратимо европейском» и даже европоцентрическом характере современной российской (в особенности столично-городской) художественно-эстетической культуры, то во временнoм (диахроническом) аспекте можно говорить не только об отторжении современной художественно-эстетической культурой России, но и в какой-то степени о неорганичности для российской художественно-эстетической культуры вообще культивировавшейся прежде «индустриально-пролетарской» эстетики, которая характеризовалась безудержной поэтизацией и эстетизацией всего «производственного»: «великих строек коммунизма», дымящих труб, заводских гудков, «красоты горячего металла», а также восхвалением демонстративного разрыва с предшествующей культурной урбанистически-средовой традицией, нашедшим своё, может быть самое наглядное выражение в дежурном газетном комплименте любому советскому городу, заключавшемся в том, что он «неузнаваемо изменился».

Жутковатый подтекст этого комплимента (ведь потеря городом узнаваемости является своего рода визуальным бедствием, и не зря такой выдающийся урбанолог, как Кевин Линч (Kevin Lynch), считал, что узнаваемость (читаемость) города имеет ключевое значение в его сложении (см.: [14])) тогдашними журналистами, а, по-видимому, и многими читателями скорее всего даже не осознавался.

Кстати, итоги исследования дают основание для вывода о том, что современные москвичи (и не только москвичи) хотя бы частично стали задумываться над этой в последние годы вновь ставшей пугающе актуальной фразой применительно к сегодняшней «неузнаваемо изменяющейся» Москве (и не только к ней одной). Возможно, одним из признаков осознания этого феномена является родившийся в городском фольклоре пародийный афоризм: «Жуть стала лучше, жуть стала веселей», хотя он безусловно характеризует значительно более широкий круг явлений. И уж буквально «в десятку» попало озвученное по телевидению (в сделанном 23 марта 2004 г. заявлении в программе «Сегодня») директором Эрмитажа М.Б.Пиотровским слово «урбоцид».

Затрагивая тему «лагерной составляющей» в советском урбанистически-средовом наследии, необходимо отметить следующее. Среди наиболее эстетически непривлекательных для респондентов городов на постсоветском пространстве заметно выделяются города, на которых до сих пор лежат «тени ГУЛАГа»: Норильск, Магадан, Кемерово и Воркута в России, Караганда и Экибастуз в Казахстане и т.д.

Переходя к временным парадоксам, обнаруженным в материалах исследования, и говоря о его диахроническом аспекте, необходимо отметить, что своеобразным противоположным полюсом дуальной оппозиции в ходе инверсионного отталкивания от «индустриально-пролетарских» эталонов у сегодняшних респондентов-москвичей стало легко заметное в подборе наиболее привлекательных средовых эталонов сближение художественно-эстетических ценностей с историческими, этническими и особенно с религиозно-конфессиональными, символизирующими «восстановление связи времён» и «обретение корней», выражающееся в тяготении к таким символическим в этом отношении как Киев на Украине, Владимир, Суздаль, Великий Новгород, Ярославль, Сергиев Посад и т.д. в России или, например, Вардзия, Гелатский монастырь, Мцхета и Джвари в Грузии (если ограничиться только примерами из имеющего православную конфессиональную окрашенность эталонно-средового ряда). В этой связи представляется особенно интересным тот факт, что из всех общеизвестно «гулаговских» объектов тоько у Соловков «белая», монастырская аура если и не стёрла в памяти респондентов совсем, то как бы «перевесила» «чёрную», лагерную.

Как уже отмечалось выше, особенно бросается в глаза неожиданное по своей яркой выраженности сближение в оценках респондентов художественно-эстетических ценностей с религиозно-конфессиональными при взгляде на оценочную карту культурного пространства Южного Кавказа.

Продолжая осмысление временных парадоксов, обнаруженных автором в ходе проведённого исследования, необходимо отметить, что выявленные в ходе исследования симпатии и антипатии респондентов-россиян к урбанистически-средовым эталонам-символам тех или иных культурно-исторических регионов и новообразованных (или с бoльшими или меньшими основаниями считающихся восстановленными) постсоветских государств практически не связаны с текущей политической конъюнктурой и «злобой дня». Урбанистически-средовые образцы стран Балтии, уже вступивших в НАТО, вызывают у респондентов больше эстетических симпатий, чем, например, малоизвестные урбанистически-средовые феномены Казахстана, объединённого с Россией таможенным союзом, и даже собственной Сибири. Официально-политически много лет «конфронтировавшие» с Россией Украину и Грузию наши респонденты знают и любят больше, чем официально-политически союзные Белоруссию и Армению и т.д.

Это даёт основания, во-первых, чётко отличать «высокую» (формальную, практическую, официальную) геополитику от того, что Дж.О’Тоал (O’Toal) предложил называть популярной, или «низкой» (можно, с некоторой долей условности, назвать её и «народной»), геополитикой (см.: [23]) (всё это может относиться также и к геоэкономике), а, во-вторых, что с точки зрения темы проводимого автором исследования теоретически (культурологически) более существенно, так же чётко различать между собой (вслед за Ж.Гурвичем и Ф.Броделем) краткое время – время событий текущей политики, а также время средней длительности – время конъюнктур, циклов, измеряемых десятилетиями, с одной стороны, и время большой длительности (longue duree) – время географических, материальных и ментальных структур, «квазинеподвижное», в котором перемены не ощущаются, с другой стороны (см.: [22]). Именно с этим «длинным временем» обычно и имеет дело история культуры (включая сюда и очень инерционную сферу социокультурных территориально-этнических представлений и стереотипов), в нём осуществляются многовековые этнолингвистические, религиозно-конфессиональные (и тесно с ними связанные художественно-эстетические) связи: «культурные коалиции», по Клоду Леви-Строссу, или «субэкуменальные узлы», по Г.С.Померанцу (см.: [17]), значат гораздо больше, чем переменчивые конъюнктурно-политические альянсы и конфронтации сегодняшних политических элит. Погружение в это «длинное время», в том числе на основе аксиологически-пространственного измерения общественного мнения, заключает большие, как представляется, перспективы не только в углублении познания (что в настоящее время особенно актуально) социально-психологического состояния современного общества (в том числе отдельного человека, групп разной ёмкости и т.д.), но и в выявлении особенностей формирования устойчивости представлений традиционности, ментальности и т.д. Однако, естественно, это предполагает разработку соответствующих схем многоуровневого анализа.

 

Литература:

  1. Анциферов Н.П. Непостижимый город...; Душа Петербурга; Петербург Достоевского; Петербург Пушкина – СПб.: Лениздат, 1991.
  2. Ахиезер А.С. Задачи разработки социальных оценок территории в условиях научно-технической революции / А.С.Ахиезер, П.М.Ильин // Изв. АН СССР. Сер. географ. – 1975. – № 1. – с. 86-92.
  3. Бычков В.В. Русская средневековая эстетика ХI–ХVII веков – М.: Искусство, 1995.
  4. Вешнинский Ю.Г. Москва в Москве: (К вопросу о влиянии урбанизированности территории на конфигурацию социально-психологического центра города) // Прогнозное проектирование и город / Отв. ред. Т.М.Дридзе. – М.: ИС РАН, 1994–1995. – Кн. 1. – с. 103-121.
  5. Вешнинский Ю.Г. «Вест-энд» и «Ист-энд» на территории Москвы и проблема внутригородского культурного диалога // Культурный диалог города во времени и пространстве исторического развития: Матер. межрегион. конф. / Отв. ред. д-р ист. наук Э.В.Сайко. – М.: Науч. совет по комплексной проблеме «История мировой культуры» 1996. – с. 87-89.
  6. Вешнинский Ю.Г. «Лучший» - Белорусский, «худший» - Казанский. Так было и есть // Сегодня – 1996. – № 95. – 1 июня. – с. 8.
  7. Вешнинский Ю.Г. Социокультурная топография Москвы: от 1970-х к 1990-м // Москва и «московский текст» русской культуры / Отв. ред. Г.С.Кнабе. – М.: РГГУ, 1998. – с. 198-225.
  8. Вешнинский Ю.Г. В Киеве: + 231, в Чернобыле: - 26. Аксиологическая география городов и регионов современной Украины // Муниципальная власть. – 2001. – № 6. – с. 78-80.
  9. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Искусство, 1984.
  10. Каганский В.Л. Евразийство как позиция // Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство: Сб. ст. – М.: Новое лит. обозрение, 2001. – с. 434-446.
  11. Каганский В.Л. Мнимый путь. Россия = Евразия // Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство: Сб. ст. – М.: Новое лит. обозрение, 2001. – с. 410-432.
  12. Кнабе Г.С. Некоторые теоретические проблемы культурного наследия: взаимодействие культур и «русская античность» // Античное наследие в культуре России. Под общ. ред. Г.С.Кнабе. – М.: РНИИ культ. и природного наследия, 1996. – с. 13-27.
  13. Кнабе Г.С. Русская античность. Содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России – М.: РГГУ, 2000.
  14. Линч К. Образ города / Пер. с англ. В.Л.Глазычева. – М.: Стройиздат, 1982.
  15. Лотман Ю. Художественный ансамбль как бытовое пространство // Декоративное искусство СССР. – 1974. – № 4.
  16. Мир глазами россиян: мифы и внешняя политика / Под ред. В.А.Колосова. – М.: Ин-т фонда «Общественное мнение», 2003.
  17. Померанц Г.С. Теория субэкумен и проблема своеобразия восточных культур // Учён. зап. Тарт. гос. ун-та. – 1976. – Вып. 392. – (Тр. по востоковедению; [Т.] 3). – с. 42-67.
  18. Топоров В.Н. Петербург и петербургский текст русской литературы: (Введение в тему) // Учён. зап. Тарт. гос. ун-та. – 1984. – Вып. 664. – (Тр. по знаковым системам; [Т.] 18: Семиотика города и городской культуры. Петербург). – с. 4-29.
  19. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций / Пер. с англ. Т.Велимеева, Ю.Новикова. – М.: ООО «Изд-во АСТ», 2003.
  20. Этингоф О.Е. Античные традиции в древнерусской художественной культуре Х–ХV веков // Античное наследие в культуре России. / Под общ. ред. Г.С.Кнабе. – М.: РНИИ культ. и природного наследия, 1996. - с. 57-96.
  21. Яковенко И.Г. Северно-русская и южно-русская народности. Этнокультурные и политические аспекты // Куда идёт Россия?.. Социальная трансформация постсоветского пространства. – М.: Аспект Пресс, 1996. – с. 262-270.
  22. Braudel, F. Histoire et sciences cociales: la longue duree // Annales E. S. C. – 1958. – p. 725-753.
  23. O’Toal, G. Critical geopolitics: The politics of writing global space – Minneapolis, 1996.

¹ Необходимо отметить состав респондентов – это преимущественно москвичи, что в значительной степени определяет характер ответов на поставленные вопросы, и строго научно в данном случае можно говорить лишь о представлениях москвичей, тем не менее все данные вызывают специальный интерес в социально-психологическом плане (примеч. редкол.)

Вешнинский Ю.Г. Аксиология культурного пространства-времени (в границах постсоветского культурного пространства)// Мир психологии. Научно-методический журнал. – № 4 (44), Октябрь-декабрь, 2005. – с. 226-236

Об авторе:
Юрий Григорьевич Вешнинский – член-корреспондент Академии имиджелогии. 



Ваше мнение

Что для вас имидж?

портал ci-journal.ru